19.02.2026 18:44
Персоны.
Просмотров всего: 1855; сегодня: 5.

Офицер прошёл 1000 км по немецким тылам, чтобы вернуться к своим

В марте сорок третьего в село Беседино под Курском согнали больше тысячи офицеров. Они стояли в строю (бывшие комбаты, ротные, инженеры) и ждали, сами не зная чего.

Комиссия из трёх человек работала быстро.

Где попал в плен и когда бежал? Почему не перешёл фронт раньше? А потом председатель произнёс слова, которые один из этих офицеров, инженер-лейтенант Семён Басов, запомнил дословно на всю жизнь.

Басов вспоминал потом:

«Офицеров, бывших в плену, отозвать из войсковых частей, снять с командных должностей, лишить воинских званий и для искупления своей вины направить рядовыми в штрафной батальон на два месяца».

Два месяца он переставал быть инженер-лейтенантом, переставал быть офицером. Становился рядовым, «бойцом переменного состава» (так это деликатно называлось в документах) восьмого отдельного штрафного батальона.

А из штрафного батальона, как хорошо знали все, кто туда попадал, было ровно два выхода.

Но об этом чуть позже. А пока вернёмся назад и посмотрим, как Басов вообще оказался перед этой комиссией.

Семён Емельянович был родом из курского Фатежа, 1915 года рождения. В большой крестьянской семье он стал десятым ребенком. Отец его был человеком строгим и, как многие курские мужики, упрямым в своих решениях. А наказ детям он давал один, но твердый.

— Не хочешь всю жизнь землю пахать, тогда учись, — говорил он, и спорить с ним было бесполезно.

И дети слушались. Семён окончил Ленинградский архитектурно-дизайнерский институт с отличием в тридцать восьмом. Инженер-строитель, молодой специалист, впереди карьера и мирная жизнь.

Мирная жизнь закончилась 29 июня сорок первого. Его определили в саперы, в 409-й отдельный батальон, стоявший в Киевском укрепрайоне. Семьдесят дней длилась тяжелая оборона Киева, и масштаб последовавшей трагедии сложно даже вообразить.

Юго-Западный фронт удерживал город до двадцатого сентября, а когда начали отход, кольцо уже сомкнулось. В гигантском котле оказалось почти полмиллиона человек, а прорваться к своим смогли лишь около двадцати тысяч. Погибли командующий фронтом Кирпонос и начальник штаба Тупиков, вместе с ними погиб член Военного совета Бурмистенко.

Басов со своими сапёрами оказался среди тех, кому фортуна изменила.

Плен начался с немецкого окрика «Русс, ауфштейн». Их загнали в лагерь под Гоголево. Условия были нечеловеческие: людей держали в переполненной конюшне за колючей проволокой. Голод стоял страшный - почти три недели, по воспоминаниям Басова, им не выдавали никакой еды.

Пленные в отчаянии пытались забраться на крышу конюшни, надеясь оторвать хоть кусок дерева, чтобы разжечь костёр и согреться. Но охрана на вышках открывала огонь без предупреждения по любому, кто лез наверх. Многие так и остались лежать в снегу у стен барака.

Вот в этом лагере и случилось то, о чём я хочу рассказать отдельно.

В 409-м сапёрном батальоне поваром служил Абрам Моисеевич Овштейн. Человек сообразительный, он ещё в первые дни войны обзавёлся документами на имя Алексея Михайловича Радченко (что при его внешности было, мягко говоря, рискованной затеей). В лагере немец подошёл к Овштейну и ткнул пальцем.

— Юде?

Басов шагнул вперёд, встал рядом.

— Нет, украинец, повар нашего батальона, — сказал он, глядя немцу в глаза.

Немец смерил обоих взглядом, постоял и отошёл. Овштейн остался жив.

Вот и подумайте, читатель. В плену, в лагере, голодный и сам на волоске от смерти, двадцатишестилетний лейтенант рискует головой ради товарища. И не задумывается об этом. Потому что какие тут раздумья?

Вскоре Басов организовал побег. Ушли втроём с Овштейном и ещё одним бойцом, добрались до села Семиполки. Там нашли укрытие. Басов решил пробираться к своим, а Овштейн остался.

Дальше Басов шёл один. Весной сорок второго он подобрался к Харькову, но тут наши войска влетели в Изюм-Барвенковский котёл, и дорога на восток оказалась перекрыта. Пришлось поворачивать на север.

Свыше тысячи километров по оккупированной территории. Пешком, по осенней грязи и разбитым дорогам, мимо немецких гарнизонов и полицейских постов.

Летом сорок второго Басов всё-таки перешёл линию фронта.

Казалось бы, всё позади, вернулся. Его проверили и восстановили в звании. Назначили старшим инженером 909-го военно-дорожного участка. Он восстанавливал мосты и делал своё дело.

Прошло полгода, а весной сорок третьего, после Сталинграда, когда Красная армия пошла вперёд и трибуналы начали простаивать (судить было, собственно, некого, все и так воевали), кто-то в высоких кабинетах вспомнил, что есть ещё офицеры, побывавшие в плену!

Они вернулись, они на должностях, но вину-то свою не искупили. Приказ 270 от шестнадцатого августа сорок первого года был предельно ясен. Сдача в плен означала измену Родине, а то, что человек бежал из плена и прошёл тысячу километров, что полгода честно служил на передовой, в расчёт не принималось.

Так Басов оказался перед «тройкой» в Беседино, где лишился звания и попал рядовым в восьмой отдельный штрафной батальон.

Батальон к маю сорок третьего насчитывал шестьсот девяносто восемь штрафников и сотню человек постоянного состава. Из штрафников четыреста пятьдесят два были, как Басов, бывшими пленными или окруженцами. Двести семь попали по приговорам трибуналов, тридцать девять отправили приказами командиров.

Александр Пыльцын, комвзвода, а позже комроты этого батальона, написавший потом книгу «Штрафной удар», вспоминал:

«Много было из числа тех, которые бежали из немецкого плена, выходили из окружения и надеялись, что, перейдя линию фронта, снова будут воевать».

Надеялись, а попали в штрафбат.

Я полагаю, что чувство юмора у этих людей было особого рода. Пыльцын рассказывал, как остряки расшифровывали номер батальона.

«8 ОШБ» превращалось в «Восьмую образцовую школу баянистов Первой Белорусской филармонии».

Было и другое прозвище, пожёстче, «банда Рокоссовского». Юмор ещё тот, конечно, но других шуток в штрафбате и не бывает.

А ещё штрафников никто не называл штрафниками. Официально они были «бойцы переменного состава». Переменного, потому что состав менялся быстро, и объяснять тут нечего.

Десятого мая сорок третьего Басов оказался в окопах на Курской дуге, под Понырями. Поныри потом назовут «Курским Сталинградом», и это название было заслужено. Плотность огня доходила до ста танков и девяноста двух орудий на километр фронта.

Пятого июля немцы начали операцию «Цитадель», и 8-й ОШБ встал в оборону.

Пятнадцатого июля батальон пошёл в атаку на высоту у деревни Молотычи. Рота, в которой был Басов, поднялась в полном составе, сто пятьдесят человек. До высоты добежали двадцать пять. Басов был ранен. Командир взвода, молодой лейтенант, фамилии которого Басов так и не назвал, хотя запомнил на всю жизнь, перевязал его прямо под огнём, помог отползти в воронку, поднялся во весь рост и махнул рукой оставшимся.

— За мной!

Из этой атаки лейтенант не вернулся.

«Из штрафного батальона было два выхода: госпиталь или тот свет. Третьего не дано», — писал Басов.

Он попал в госпиталь. Ранение оказалось его спасением, потому что после Курска из всего командного состава батальона уцелело четверо: комбат Осипов, Киселёв, Измайлов и Загуменников. Все остальные были убиты или ранены. Общие потери за Курскую битву составили сто сорок три убитых и триста семьдесят пять раненых. Из семисот человек «переменного состава» потери перевалили за три четверти.

В конце августа 43-го пришла бумага от командующего фронтом Константина Рокоссовского. Приказ был секретным, но суть его для Семёна была самой важной: за проявленные мужество и решительность его полностью реабилитировали. Басову вернули офицерские погоны и прежнюю должность, он снова стал инженер-капитаном в дорожно-строительном батальоне.

Потом был долгий путь на запад. Басов строил переправы через Днепр, Вислу и Одер, обеспечивая движение танков и артиллерии вплоть до самого Берлина. На стенах Рейхстага он оставил надпись не только за себя, но и «за всех братьев Басовых».

А расписываться было за кого: семья заплатила войне страшную цену. Из шестерых братьев, ушедших на фронт, двое погибли, трое получили ранения, причем двое из них дважды. Родной дом в Фатеже уничтожила бомбежка.

Тему штрафбатов закрыли на пятьдесят лет. Документы о восстановлении в правах долго хранили гриф секретности. Сам Басов о том периоде говорить не любил, а на прямые вопросы отвечал уклончиво, мол, кому положено знать, те в курсе, а остальным это без надобности.

Семён Емельянович демобилизовался в сорок седьмом, работал в «Харьковском Промтранспроекте» и прожил долгую жизнь.

Умер в 2009 году, девяноста четырёх лет от роду. Отцовский наказ он выполнил сполна. Пахать не стал, учился, строил, а когда пришлось, повоевал, да так, что хватило бы на десятерых.

Изображение (фото): dzen.ru/a/aYR6y5YV9CkgC9ac

Исторические события:

Участники событий и другие указанные лица:

Басов Семён Емельянович, военинженер 3 ранга, участник Великой Отечественной войны, инженер-капитан технической роты 409 отдельного строительного батальона Киевского Укрепрайона, писатель;
Бурмистенко Михаил Алексеевич, советский политический деятель;
Загуменников Петр Иванович, участник Великой отечественной войны, подполковник, командир взвода;
Кирпонос Михаил Петрович, советский военачальник, генерал-полковник, Герой Советского Союза;
Пыльцын Александр Васильевич, российский и советский писатель, историк, участник Великой Отечественной войны, генерал-майор Вооружённых Сил СССР в отставке;
Рокоссовский Константин Константинович (Ксаверьевич), советский и польский военачальник, дважды Герой Советского Союза, кавалер ордена «Победа», маршал двух стран: СССР и Польши;
Тупиков Василий Иванович, советский военачальник, генерал-майор, военный атташе СССР в Эстонии и Германии, начальник штаба Юго-Западного фронта, участник Великой Отечественной войны.